Выставка продолжает размышления о мемориальной функции цветов в диалоге Анастасии Рыбаковой с творческим наследием Вадима Сидура. Проект о чувстве нежной грусти, рассказанный от лица цветов. То, что исчезает, оставляет в душе тонкий отпечаток.

Секретный, сокрытый под землей «сад», прорастает в пространстве галереи, где чувство утраты обретает тихий, почти осязаемый язык. Цветок становится и участником мемориального процесса и символом памяти и почти неуловимым следом человеческого переживания. Ромашки и «дачные пришельцы» говорят о том, о чем обычно принято молчать.

Возможно ли до конца передать радость от встречи или невыносимость утраты с помощью цветочного букета? В работах Анастасии Рыбаковой флоральные образы существуют на границе мимолетности и вечности. В этом пограничном состоянии проступает то, что в японской культуре называют нагори — светлая тоска по тому, что уже уходит, но еще не исчезло окончательно.

В каждом образе — печаль, сопротивление, нежность, уязвимость, мягкая привязанность к тому, что нельзя удержать. Трогательные и одновременно романтичные названия работ — «Засыпающая печальная астра», «Розовая пара на раскаленном гранитном треугольнике», «Половинка умирающего ромашкового букета» — продолжают это минорное состояние в унисон с пластическим языком надгробных памятников Вадима Сидура.

Символично, что мастерская Сидура, находилась в подвале жилого дома, и сам он «прорастал из Подвала», превращая скорбь в лирическое и предельно человеческое высказывание. Среди десятков созданных им работ часть была установлена как надгробные памятники. Личные надгробия, адресованные погибшим молодыми или ушедшим при трагических обстоятельствах, стали для Сидура одной из первых форм выхода в публичное пространство.

Образ цветка также важен и для мифопоэтического и графического наследия Сидура —  он становится буквально метафорой существования. В сборнике стихов «Самая счастливая осень» скульптор снова и снова возвращается к поэтической формуле «я – цветок…»: он называет себя то осенним, то забытым, то гибридом, то пророком, прорастающим в постапокалиптическом ландшафте. Цветок для обоих авторов — не декоративное украшение, а форма существования, упрямое и нежное продолжение жизни, даже когда сама жизнь звучит на пределе.

В этой тишине соседствуют протяженность боли и укореняющая сила любви — два состояния, которые не отменяют друг друга, а удерживают хрупкое равновесие. И потому утрата предстает не как пустота, а как живая ткань памяти — горькая, шелковистая и светлая в своем ускользании.

Екатерина Новокшонова 

Пресс-релиз